Женский чат
обо всем



Интересная история любви. Рассказ Любы

Интересная история любви всегда внимательно читается. Но здесь вы прочтете еще и историю стихотворения, посвященного поэтом Любе.

В отпуск Люба пошла в середине июня. Затяжная весна перешла в холодное дождливое лето. Погода менялась пять раз на дню: яркое солнце вмиг скрывалось за грозовыми тучами и выглядывало снова после проливного ливня, переплетаясь с остатками дождя в разноцветную радугу. Такой дождь в народе называют грибным. Но какие грибы в июне, разве только вешенки? Муж не поедет, дороги так развезло, что и на вездеходе до грибов не добраться.

Да и ей когда? Два месяца перед отпуском работала без выходных, дом запустила, надо все разобрать, навести порядок, а потом уж отдыхать.

Каждую уборку Люба не переставала удивляться — откуда столько вещей? Вроде бы никогда не была транжирой и покупала только самое необходимое. Но необходимое потом оказывалось не таким уж необходимым. Вот зачем эти чайные сервизы из костяного фарфора — когда-то радовали, а теперь… Теперь у них с мужем у каждого своя кружка: у нее высокая вытянутая, у него толстостенная, широкая и чай они пьют только из них — привычка. Гости бывают редко, да и не в таком количестве, чтобы понадобились все эти сервизы.

Дождь упругими каплями забарабанил по стеклу: » Дождь не только из воды…Дождь из жизни и судьбы. Дождь из были и мечты…»  Чьи стихи, откуда, не могла вспомнить…

Вспомнила лето. То другое лето. Оно было жарким, засушливым. В августе с мамой решили навестить родственников. Сели на утренний поезд и уже к обеду пили чай с пирожками у бабушки Серафимы в маленьком бревенчатом домике с распахнутыми в сад окнами.

Бабушка Серафима, двоюродная тетка мамы, славилась среди родни мудростью. Говорила она самые простые вещи, а слушать её хотелось бесконечно. В войну подняла четверых детей.

Одеяла лоскутные стеганые своими руками делала такие, что вся деревня любоваться приходила. Вон и у нее, Любы, одеяло бабушки Серафимы сохранилось, а сколько лет прошло.

Ей в то лето 19 было, а Шурику, сыну бабушки Серафимы, 39. Младшим он был и самым любимым.

Мама тогда спросила:

-Как Шурик живет с семьей?

-Да только что ушёл, ночевал сегодня. Жена с дочкой к родне уехали на несколько дней, а он один скучает. Вон… опять идет, легок на помине, — кивнула бабушка Серафима в сторону приоткрытого окна.

Шурик обрадовался нашему приезду, в дом свой новый, с резными ставенками, пригласил. Дом построил сам. И очень важно ему тогда было все показать, обо всем рассказать. Таинственно открыл дверь из гостиной и пригласил спуститься на несколько ступенек вниз в небольшую комнату.

-Это келья моя. Каждый имеет право на свое одиночество. — сообщил Шурик, — Творю, созерцаю, с душой своей разговариваю.

Люба взглянула на часы: пора выводить Рэма гулять, а потом успеть приготовить ужин для мужа. Рэм — рыжий беспородный пёс. Нашла его под дверью зимой маленьким щенком, принесла домой, отогрела и зажили втроем: она, муж и Рэм. С появлением Рэма и у Любы появилась своя келья, свое право на одиночество — парк через дорогу. Прогуливаясь по дорожкам парка, она часто думала, что ее держит рядом с мужем, почему столько раз пытались и не развелись. Сначала растили сына, потом сын женился. Они помогли купить молодым квартиру, часть денег взяли в кредит. Вместе держало общее хозяйство, как в коммуне у Макаренко.  Каждый вносил свой посильный вклад.

В ту ночь они остались ночевать в доме Шурика. Утром, после нехитрого завтрака, Шурик предложил прогулку в лес. Взяли корзины, велосипед и пошли на волю — в поля, леса. Лес совсем рядом стоял, за мостом через безымянную речушку. Она на велосипеде то обгоняла маму и Шурика, то возвращалась к ним. Гуляли долго, собирали грибы, пели песни, Шурик читал стихи, разговаривали, вспоминали общих знакомых.

Тогда, она, Люба, даже и представить себе не могла, что каждый миг, каждое мгновение этих дней она будет проживать еще много раз, вспоминая каждое слово, движение, взгляд.

Вернулась домой, помыла лапы Рэму, автоматически включила телевизор. Как-то подруга, отказавшаяся от телевизора навсегда, сказала, что телевизор, музыка, интернет это обезболивающее от внутреннего одиночества. Человек заполняет свое пространство звуками, словами, эмоциями чужих людей и чувствует себя причастным к большому, общему, коллективному.

По телевизору вовсю обсуждали жену французского президента, высказывали всевозможные предположения от «подкаблучника» до «брак как прикрытие». На экране мелькали кадры счастливой пары. Она с белозубой улыбкой в пол-лица и он рядом, нежно придерживающий ее за руку.

Почему людей так волнует возраст? Разве любовь выбирает? Кто поставил эти рамки? «Рамки» — интересное слово. Само по себе безобидное. Но только до тех пор, пока ты соответствуешь принятым рамочным правилам. А если осмелишься шагнуть за пределы ограниченного пространства, то сразу становишься изгоем. Это страшно, поэтому мало кто осмеливается.

Выход всегда есть. Если не можешь шагнуть за рамку, то принимаешь параллельность. Параллельность двух жизней: одна жизнь здесь в этом дне, ночи, вторая — в голове, с другими людьми, событиями, исходами. Раньше Люба думала, что только у нее такой кавардак из двойной жизни, а потом как-то засиделась у подруги на дне рождении и всю ночь слушала исповедь о любви, страдании и невозможности все изменить. Никогда бы не подумала, глядя на подругу, что жизнь их с мужем только оболочка для детей, коллег по работе, соседей. А настоящая жизнь мужа — с любовницей Раей,  жизнь подруги — с одноклассником, школьной любовью, в соцсетях.

Тогда соцсетей не было. Были фотографии. Вечером, когда с прогулки вернулись к бабушке Сирафиме, после ужина, достали фотоальбомы и стали фотографии рассматривать.

Вот Шурик в военной форме — эту форму Люба помнила. Он в ней из армии пришел и к ним с мамой по пути заехал. Люба тогда малышкой совсем была и как только Шурика в дверях увидела, так сразу и выдала: «Космонавт».

Кто протягивает ниточки судьбы, завязывает узелки-события, переплетает, запутывает так, что ни начала ни конца не найдешь? Кто, если не сами люди, подчиняясь не осознаваемому внутреннему толкающему одного человека к другому чувству, даже когда нельзя, невозможно быть вместе.

Шурик тогда такие ниточки протянул для нее, Любы. Она подхватила и начала плести полотно своей запретной любви.

-Правда, я здесь еще молодой? — смеясь, указывал на фотографии Шурик, обращаясь к Любе. Затем резко менял тон и хмуря брови, строго спрашивал, — А ты на похороны мои приедешь?

Люба приехала. Между тем летом и похоронами Шурика прошла целая жизнь. Та, которую жила вовсе не Люба, а какая-то другая женщина с ее именем, работой, мужем, квартирой.

Ранним утром села на электричку, а вечером, после похорон, вернулась на рейсовом автобусе. Муж ничего и не заметил, подумал, что ездила в командировку по работе.

Шурика больше не было. Не было для других. Для Любы был. Он всегда был для нее в том листке, пожелтевшей уже бумаги, на котором своей рукой в то лето написал для нее, Любы, стихотворение.

Они с мамой тогда решили, что Шурик, обещавший их проводить на поезд, не придет — до станции 10 километров на автобусе. А у него дел невпроворот: частный дом и хозяйство праздности не терпят. Но бабушка Серафима, провожая их ранним утром до автобусной остановки, сказала, что коли уж обещал, то обязательно будет.

Шурик появился, когда их отправление поезда уже объявили. Запыхавшийся, на велосипеде и страшно довольный, что успел. Достал из кармана свернутый вчетверо листок и вручил ей, Любе. Она тогда смутилась сильно, зажала листок в руке, только в поезде развернула, прочитала и маме передала. Как тогда она могла знать, что не просто стихи это, а напутствие-пророчество во взрослую самостоятельную жизнь.

«Свежа, как утренний рассвет,

Как роза ранняя прекрасна,

Любовь, прими от нас привет,

Но будь поклонниками опасна»

Так и случилось, как написал Шурик. Много поклонников было, привлекала их чем-то Люба: то ли красотой. то ли недоступностью. Но замуж вышла только через десять лет после того лета. Вышла замуж, потому что принято так было — в тридцать лет неприлично быть незамужней женщиной. Муж высокий, видный — ей под стать. Говорили: «красивая пара». Молчаливым муж был всегда, да и сейчас не разговорится. Жили вместе, но души врозь. В таком браке есть большое преимущество — уважение друг к другу. То, что у мужа есть отдушина, узнала случайно. Не стала разбираться насколько серьезно, не ревновала его никогда, не считала своей собственностью. Муж изредка стал упоминать о коллеге, незамужней женщине Лене, незначительные такие детали: то глупенькая она -приходится объяснять по нескольку раз ей одно и тоже, то фиалками весь подоконник их рабочего кабинета заставила.

Люба тогда сразу поняла, что не так просто муж о Лене заговорил. Поняла, что сердцу не прикажешь. Сначала Люба опешила от такой откровенности мужа, а потом сообразила, что надо бы не спугнуть, даже защищать Лену стала, мол, ничего ты не понимаешь, Андрей, она хочет с тобой лишний раз пообщаться, потому и переспрашивает по сто раз. Муж успокоился, а на следующий день принес горшочек с фиалкой и теперь в их квартире фиалковые подоконники.

«Пройдя сквозь жизни океан,

Изведав бури, штормы, грозы,

Ты напиши большой роман,

Постигнув тайны книжной прозы.»

Как мог тогда почувствовать Шурик, что в ее жизни будет любовь: такая большая, что хватит на всю жизнь. Что переживет эта любовь все бури, штормы, грозы и останется с ней, Любой, навсегда. Ведь романы пишутся о любви. А самые лучшие романы пишутся о любви недоступной. Она и писала такой роман, всей своей тайной жизнью, о которой ни одна живая душа не знала.

Как-то раз их с мамой свалил грипп. В квартире лекарства повсюду, гора посуды — не было сил на уборку. И вдруг звонок в дверь. Подошла к глазку, поглядела, а там Шурик с охапкой роз, это среди зимы-то. Не открыла она дверь тогда. Испугалась. Чувств своих испугалась. Если бы открыла, то сразу бы бросилась к нему, обняла бы крепко-крепко, прислонила бы голову к его груди, вдохнула бы его родной запах и никогда больше от себя не отпустила.

Больше Шурик не приезжал никогда. Жена его, Аня, удивилась очень ее появлению на похоронах, но не сказала ничего. Попрощалась она с Шуриком как с дядей, даже себе тогда и еще долго потом не могла признаться, что любит его и любила всегда, и он один был ее самым большим заветным желанием. Все ее мечтанья и юности, и зрелости женской были связаны только с ним. Он стал ее «заглавною главой».

«Поставь заглавною главой

Свои заветные желанья,

И как исполнены тобой

мятежной юности мечтанья.»

Любил ли он ее? Этот вопрос Люба задавала себе всегда. Что всколыхнулось в его душе, когда увидел ее тем летом. Почему так на нее смотрел, что сердце в ее груди останавливалось. Верила, что любил, иначе, зачем ему было так важно, чтобы помнила, даже через годы помнила.

«И между прочим, где-нибудь,

Конечно, если заслужили,

Ты все же вспомнить не забудь,

Что мы на свете тоже жили.»

Люба зажмурилась. Яркое закатное, умытое дождем солнце стучалось в окна. Огромная во все небо радуга перекинулась разноцветным мостом через реку за парком. Рэм дремал в своем уголке, часы показывали семь. Через полчаса муж будет дома. Поужинает, переключит канал «Культура» на НТВ. Она уйдет в парк гулять с Рэмом. Вернется поздно и сразу спать.

А завтра чуть свет вызовет такси, доедет до вокзала, там — на электричку и уже через несколько часов будет в городе Шурика… Пройдет по дорожкам, узким улочкам, посидит у реки, навестит его и все-все ему расскажет. Теперь можно, теперь это никому не помешает, ни чью жизнь не нарушит. Расскажет ему, что прожила много светлых дней, благодаря той любви, которую ей подарил он, Шурик.

«Желаем много светлых дней,

Но удостаивай вниманья того,

Кто всех тебе милей.

На этом, Люба, до свидания.»

А потом к жене его, Ане, зайдет, подарит подарок на память и внучкам Шурика гостинцы и подарки подарит… Вечером домой вернется и даже с Рэмом успеет погулять… Муж ничего не заметит, мало ли у нее дел в отпуске. А порядок в квартире она наведет, вот приедет от Шурика и наведет, выкинет все лишнее и ненужное, оставит самое дорогое и любимое. Стихи Шурика положит в альбом с его фотографиями, а на альбоме напишет слова: «Человеку всю жизнь даются дары. Сначала — самые дорогие: детство, юность. Потом — подешевле: зрелость. Потом — старость, потом — только способность двигаться и видеть — это тоже дар. Самый счастливый тот, кто на всю жизнь сохраняет детство. Для этого надо много доброты. Но тот, кому не хватит доброты на детство, может еще сохранить юность. Это тоже счастье. Тогда всю жизнь можно любить». Слова эти из телеспектакля «Лика», про нее, Любу, эти слова …про ее юность и любовь…

 

Автор Валентина Панченко

 




Загрузка...


Яндекс.Метрика